- Правильно, братишечка...

- Моя жизнь - вам; русские, - с каким-то, почти театральным, порывом сказал Хопкинсон. - Я плачу, потому что мое сердце очень много страдает, оно очень чувствительное... Черные люди очень похожи на детей, это плохо...

В темноте не было видно, действительно ли у него текут слезы. Парфенов, похлопывая его по плечам, шел с ним к корме:

- Мы, русские, люди со всячинкой, нас еще в трех щелоках надо вываривать, ой, ой, ой - сколько в нас дряни, но такая наша полоса, что отдаем все, что есть у нас, вплоть до жизни, - рубашку с себя снимаем за униженных и порабощенных... (Облокотясь, оба повисли на перилах, на корме.) Баба, что ли, к тебе привязалась? (Негр сейчас же отскочил.) Так пошли ее к кузькиной бабушке,- это же все половые рефлексы... Хотя бабы страсть ядовитые бывают: подходишь к ней как к товарищу, а она вертит боками...

И у тебя в голове бурда. На Волге в смысле рефлексов тревожно...

- Решено! - громко прошипел Хопкинсон и побежал к задвинутому жалюзи окну миссис Ребус... Парфенов закурил и медленно пошел по другой стороне палубы.

Хопкинсон стукнул согнутым пальцем в жалюзи:

- Миссис Эсфирь...... Благодарю за роскошный дар, за вашу любовь... Я отказываюсь... Я не вернусь в Америку - ни один, ни с вами.

Он отскочил и шибко, будто было кончено с миссис Эсфирь. Но за окном ее - темно, никакого движения. И его решимость заколебалась.

Его, как кусочек мягкого железа к чудовищному электромагниту, потянуло к этим черным щелям в жалюзи, за которыми, казалось, притаилось чудовищное сладострастие... Дрогнувшим голосом:

- Миссис Эсфирь, вы слышите меня? Я вас не оскорбил... Это окно мне будет сниться... Никогда больше я не полюблю женщины, в каждой буду ненасытно целовать ваш призрак... Зачем нужно, чтобы я уехал? Вы знаете- с каким великим делом я связан здесь.