Предводительствуемые профессором, они почетно входят в прохладный холл отеля, уважительные портье, носильщики в красной униформе и черных шапочках покатили на никелированных каталках их чемоданы, оставив профессора завершать формальности, они с ключами в руках поднимаются в номер, чемоданы уже ждут их там. И быстро приведя себя в порядок, они спускаются вниз, оказывается, они прилетели последними, профессор распахивает двери ресторана, длинный стол в глубине, белая крахмальная скатерть, приборы, закуски, цветы. Их шумно приветствует разноязыкая компания. Рядом с Еленой оказался необычайно оживленный итальянец, блестя очками в золотой оправе, он наклонял к ней глянцевую черную голову, переняв бутылку у официанта, сам налил ей вино в бокал. «Чао!» – сказала она, спутав с «Грацие», и рассмеялась легким чудесным смехом, слыша, как звучит ее голос, видя себя смеющуюся. И из этого праздника такой далекой показалась Москва и эта женщина в панельном доме, в крошечной своей квартирке, все отодвинулось в предзимние сумерки.

Вечером на набережной они сидели за столиками, смотрели, как качаются яхты на волне, множество белых яхт, а в небе раскачивались мачты с убранными парусами.

Итальянец опять оказался рядом с ней, на нем был уже другой костюм, светло-кофейный, белая рубашка без галстука, на смуглой шее – золотая цепочка, уроненная внутрь на курчавый волос груди. Он тоже математик, и у него есть своя яхта. Такая? Нет, вот такая. Сверкающее эмалью белое чудо было и выше, и больше, а свежее дерево палубы и мачты покрыто лаком, бронза и лак, и белые лодочки подвешены над бортами. Он стал объяснять преимущества такой яхты. «Но парло итальяно!» – смеялась Елена, и он переходил на плохой английский, он явно ухаживал за ней, а Игорь, закинув ногу на ногу, щиколоткой на колено, наливал себе пиво, отвернувшись, злился. И яхты у него не было.