— Пусть стережет стадо!

Не его, бия, стадо получил Доспан, — бийский скот пасли именитые пастухи, не юнцы, как Доспан, и не дети безглазых. На краю аула стояли тридцать мазанок и юрт. Там нашлось и стадо для мальчишки. Большое ли, малое ли, не в том суть. Могли кормиться из хозяйских рук и отец и сын — вот главное. Голод-то уже стучался в дверь Жаксылыковой землянки. Прогнал голод Айдос-бий.

И снова заговорил о счастье Жаксылык:

— Когда в руках степняка пастуший посох — он человек. Обронишь его — упадешь сам.

Не ронял посох Доспан, твердо стоял на ногах и считал себя человеком.

А они, лежащие на земле, связанные, ровно скот, арканом, называют его несчастным. Проклятые!

Он поднялся еще выше на свой холм, на самый гребень, и пожалел, что не много, не больно много земли насыпал, не дотянул до холки коня, тогда бы с самого далекого края аула увидели бы степняки вставшего с посохом счастливого Доспана.

Думы куда не заведут человека! Вознесясь над землей, Доспан перестал видеть и степь, и аул, и стадо, лишь небо раскрылось перед ним. А оно в те часы было ясно и бездонно. Сколько ни гляди, ничего не приметишь, лишь синеву и редкую птицу на нем.

Человек верит, что в степи он один. Верил и Доспан. Ошибся. Второй уж раз за день. Была еще душа, и была рядом. Когда глядел на небо Доспан, чьи-то ладони закрыли ему глаза. Не испугался он, как в первый раз, да и способны ли напугать юношу девичьи руки — они бывают такими тонкими и нежными.

Снять бы их с глаз, обернуться и увидеть лицо той, что подкралась тихо. А не снял Доспан чужих рук, — напротив, прижал их еще крепче к глазам. И дерзкой степнячке не позволил оторвать ладошки.

— Погоди! Дай угадать, кто ты!

Что ж, подождала. Для того и подкралась, для того и закрыла глаза джигиту, чтобы угадал и чтоб потом посмеяться над недогадливым.

И посмеялась. Молчал Доспан.