Не смог назвать ни одного девичьего имени. То ли не знал, то ли имена не подходили к той, что ослепила его нежными ладонями. Посмеявшись же, убрала руки, звякнули при этом серебряные браслеты на запястьях. Теперь смог оглянуться Доспан и увидеть красавицу. Кого еще рисует в мыслях ослепленный пастух — только пери! И перед ним оказалась верно пери. В образе Кумар, дочери старого Есенгельды, знатного и богатого степняка, бывшего советника хивинского хана, а ныне перешедшего на ступень бия. Человека белой кости и голубой крови. И дочь унаследовала эту голубую кровь. Луноликая, брови — крылья ласточки, ресницы — стрелы. Глаза огромные, и в них пламя, пепелящее душу джигита. Не смотри в них — погибнешь!

И не глянул Доспан, опустил голову, зарделся весь, как девушка перед парнем, онемел от смущения и радости. Руки-то Кумар были на его лице, касались век Доспана. И он держал ее ладони в своих руках.

— Скажи, Доспан, — между тем спросила Кумар, лукаво поглядывая на пастуха, — скажи, напугался ведь? Ну!

Мог бы сказать, что напугался, — перед дочерью бия должен оробеть пастух, и ей хотелось такого признания. Но это была бы неправда. Не испытал страха Доспан. Напротив, радовался. И в те минуты, когда девичьи руки закрыли его глаза, душа затрепетала от какого-то сладостного предчувствия счастья.

Но слово «нет» не произнеслось, обидело бы оно дочь бия, и Доспан произнес другое:

— Откуда знаешь мое имя?

Лукава была Кумар, дня не прожила бы, не смутив душу какого-нибудь джигита, а такого наивного, как Доспан, за грех посчитала бы не одурманить.

— Кто же в ауле не знает Доспана! С холма, на котором ты стоишь, девушки глаз не сводят.

Приворотное зелье, на котором обильно настояны были слова Кумар, сотворило свое дело. Запылал в огне смущения Доспан.

— А имя-то мое кто назвал?

Улыбнулась широко Кумар, и коралловые губы ее зацвели на смуглом лице.

— Мыржык.