Погода тоже не очень веселая — мокрый ветер и почти что снег. С носа течет. Радует только то, что Стёпа не может держать гвозди во рту, как я, и видно, что он завидует. Старается, чтобы они так же заправски торчали бы у него откуда-нибудь, как торчат у меня изо рта. Он уже укреплял их за отворотами спортивной шапочки, за резинкой у себя на запястье или на ноге, он втыкал их в кусок поролона, пришитый к куртке, а сегодня превзошел самого себя — положил в нагрудный карман магнит, а гвоздочки налепил на карман снаружи. Гвозди держатся.

Стёпа понимает, что ответа не дождется. Поэтому начинает проповедь:

— Он же любит тебя, как свое дитя. Вот ты, например, говоришь «Господи, помилуй!», а ведь это ты просишь Его просто поласкать тебя, помиловать. А не помиловать в смысле — избавить от смертной казни. — Он опирается о крышу рукой и зажатым в ней молотком прорывает уже настеленный рубероид.

— Стёпа, ты меня, правда, уже задрал вконец. Хуже редьки. Работай молча, пожалуйста.

— Это я случайно, — он немного передвигает руку. — Ты же милуешь свое дитя. Ты любишь его.

— Не его, а ее. Дочка у меня, понимаешь? И я ее не милую, а ласкаю. Потому что нормальные люди ласкают детей, а не милуют. Ясно? Ну, может, не ласкаю. Просто целую, потому что она уже бабища здоровая, у нее уже сиськи вот такие.

— А вот это плохо, что одно дитя. В нормальной семье должно быть много разных детей.

Так вот и проходит наш с ним рабочий день, наше с ним строительство. Стандартный расклад. После проповеди он еще добавит, что добрые люди под снегом крышу не кроют, что летом надо было шевелиться.

Я бросил свой молоток и ушел в дом, подобрав по дороге стоящую на земле пластиковую бутылку «Русского пива». Пиво было ледяным и не лезло в желудок. Походил по комнате, включил и выключил телевизор. А потом все равно пришлось идти обратно и колотить, потому что Стёпа продолжал бы работу до конца трудового, вернее, светового дня и наделал бы так, что потом замучаешься переделывать.