— Правильно, Ольга Осиповна, — поддержал ее Иван Михайлович, — нашел ты, Василь Григорьевич, кого попрекать. Она женщина, на ее слабых плечах старые родители, да и нашим детям она помогает.

— Да я ничего такого не говорю, — как бы оправдываясь, пробормотал Анапрейчик.

— Как это — ничего? Мы что, по-твоему, не понимаем, к чему ты клонишь?

— Иван, — вмешалась Лидия Леопольдовна, — ну что ты, ей-богу, взъелся? Кто так обращается с гостем?

— А зачем он такое говорит об Ольге Осиповне?

— Да ничего особенного он не говорит, а только предостерегает.

— То-то и оно, что предостерегает. Ты нигде не бываешь, ничего не слышишь, вот тебе и невдомек. А я уж наслушался таких патриотов. Подумали бы лучше о том, кто пустил сюда немцев. Разбежались, как зайцы, по лесам, а теперь еще попрекают и даже угрожают, если кто заикнется о работе.

— Похоже, будто и вы собираетесь к немцам на службу? — вопросительно глядя на Ивана Михайловича, спросил Анапрейчик.

— Собираюсь. А ты как думал? Три сына и зять где-то воюют, довоевались до того, что бросили на произвол судьбы и нас, стариков, и трех малолетних детей. Пять ртов в доме. Что же они, по-твоему, божьим духом жить будут?

— Ясно…

— Что ясно? — сердито спросил Иван Михайлович.

— Дело ясное, что дело темное, — отшутился Анапрейчик и стал собираться уходить.

— Вы идете? — обратился он к Ольге Осиповне. — Надеюсь, вы не рассердились на меня, как Иван Михайлович?

— Чего мне на вас сердиться! — усмехнулась Ольга Осиповна. — Но выходить отсюда нам вместе, вероятно, не следует. Люди теперь зоркие, могут бог знает что подумать.

— И то правда. Но я вас все-таки подожду: есть один деликатный вопрос.

Попрощавшись со всеми, Анапрейчик направился к двери.

Нина вышла проводить его.

— Дядя Вася, — задержалась она в сенях дома, — вы, пожалуйста, не сердитесь на дедушку.