И вот этот самый остров, наш, окроплённый нашей кровью, наш местный предприниматель Аркадий Павлович Кирьянов собирался использовать под постройку чего-то вроде беседки — какая-то блажь, которая стоила денег и ставила под угрозу разрушения наш с Мишкой уголок. Я не знал, как сказать Мишке, что мой отец тоже будет участвовать в этом разрушении. И я не сказал.

— Он может застроить его, потому что это ничейная земля, — сказал я. — Никто не заявил прав на остров, так что…

— а мы пойдём и заявим! — Мишка стукнул кулаком о ладонь. — Мы не будем молчать!

— Погоди, — остановил его я. — А какую бумагу ты предъявишь, чтобы доказать, что это наш остров? В том-то и дело, что нет у нас никаких доказательств. Одних наших слов мало.

— посмотрим, — сказал Мишка.

Уроки закончились, солнце сияло ярко в майском небе. Мы сначала стояли у школьной ограды, а теперь шли по улице. Когда мы проходили мимо парикмахерской, Мишка снова взъерошил себе волосы, поморщился.

— Маманя уже достала, — сказал он. — Уже неделю зудит: сходи, постригись. Сегодня деньги дала.

— Ты в самом деле оброс, — согласился я. — Хотя вроде бы ты не так давно стригся.

В самом деле, сколько ни стригли Мишкину густую гриву, она вновь отрастала с неимоверной быстротой — то ли наказание, то ли подарок природы. Сам Мишка относился к этому равнодушно.

— Обожди меня тут, я быстро, — сказал он.

Он зашёл в парикмахерскую, а я от нечего делать стал слоняться туда-сюда, покачивая сумкой и считая воробьёв на крыше. Конечно, это была невыполнимая задача, потому что они то прилетали, то улетали, копошились и суетились. Кое-какие слетели на дорогу, и я пошарил в кармане: не завалялось ли там семечек. Самые ушлые выжидательно косились на меня чёрными глазками-бусинами, поворачивая набок головки: они уже ждали угощения. На дне кармана нашлась щепотка семечек, я выгреб их и бросил воробьям. Они кинулись к ним и принялись клевать, ссорясь и отгоняя друг друга.