Однако, оказалось, что скамеечка не пустовала. На ней сидел тот самый человек со странным лицом, который смотрел на меня на линейке. Он курил и, судя по количеству затоптанных окурков у него под ногами, курил непрерывно, прикуривая новую сигарету от предыдущей. Теперь, увидев его лицо вблизи, я понял, что странным оно мне показалось из-за шрамов — многочисленных и разнообразных по длине и форме. Были на его лице и следы, похожие на рубцы от ожогов. Я усадил Настю с краю, а человек всё смотрел на меня и курил.

— Вы не могли бы не курить пока? — попросил я его, показывая кивком на Настю. — Или курить в другом месте, за пределами двора?

Человек усмехнулся и потушил сигарету. Жутковатое у него было лицо: в самом деле, будто его раскроили, а потом лоскутки как-то неумело и неточно сшили. Я избегал смотреть на него по понятным причинам: во-первых, памятуя о правиле "пялиться нехорошо", а во-вторых, потому что просто не мог смотреть на это лицо без содрогания. Прозвенел звонок с урока; через десять минут у меня был восьмой "Б", а мать Насти ещё не пришла. Разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы оставить Настю одну: довольно с меня было и её сломанного пальца. Не хватало ещё, чтобы она куда-нибудь пропала. Не то, чтобы я имел что-то против этого незнакомца, но оставлять Настю с ним мне как-то не хотелось. Он ничего не говорил, просто сидел, опустив круглую, покрытую коротенькой щетиной голову.

Мать Насти наконец явилась, когда прозвенел звонок на урок. Если учитывать то, что я ещё не был с ней лично знаком, то неудивительно, что я провожал напряжённым взглядом каждую женщину, подходившую к школе, по реакции Насти пытаясь угадать: "она" или "не она". Наконец, она пришла — худенькая, усталая, запыхавшаяся от быстрой ходьбы, похожая на сердитую птичку.

— Ты как такое учудила? — выдохнула она, остановившись перед Настей.