В течение следующих двух минут она одновременно пыталась и перевести дух, и отчитывать Настю. И то, и другое давалось ей с трудом, и я заметил осторожно:

— Елена Борисовна, её бы в больницу надо.

Она посмотрела на меня. Её глаза всё ещё метали молнии, и я, признаться, испугался, что она сейчас обрушится и на меня. Но она сказала довольно кротко:

— А вы — Владимир Сергеич?

— Сергей Владимирович, — поправил я.

— Тьфу ты, извините!.. — сконфузилась она. — Сергей Владимирович, вы, наверно, на урок опаздываете.

И ещё две минуты она рассыпалась в извинениях, благодарила за то, что я так внимательно отнёсся к Насте, снова извинялась. Я стоял, слушая её и чувствуя, как из меня уходит напряжённая тяжесть, которую я начал ощущать с самого начала этой истории. Я ждал, что Настина мать обрушит на меня поток обвинений, а мне придётся извиняться. Я счёл долгом сказать:

— Это вы извините, что пришлось вот так выдернуть вас с работы… Честное слово, мы бы сами…

— Что вы, что вы, Владимир Сергеич!

Она опять спутала мои имя и отчество, но я не стал её поправлять: я уже на пять минут опаздывал на урок. Человек со шрамами поднялся и, как мне показалось, собирался мне что-то сказать, но мне было уже некогда уделять ему внимание.

Из-за старой травмы позвоночника я не мог быстро бегать, поэтому, как говорится, спешил медленно. Каждый раз, когда я сильно ускорял шаг, походка у меня становилась прыгающей, а мышцы ног сводила лёгкая судорога, и мне приходилось на несколько секунд останавливаться, чтобы она прошла. Сегодня я опять оставил свою трость дома, хотя мне предписано постоянно ей пользоваться. Спеша в кабинет, я "превысил скорость" и, разумеется, снова заработал такую судорогу. Это задержало меня ещё на полминуты.

После этого урока у меня снова было окно. Наведываясь в мой пятый "Б" класс, я уже испытывал некоторое беспокойство: не случилось ли там чего-нибудь опять? Но нет, слава богу, мои пятиклашки не преподнесли мне никакого нового сюрприза.