История была вокруг, и её было сколько угодно. А чего много — то не ценишь. В выходные мы одевались так, чтоб оставались видны только лица, и лили на себя флаконами одеколон «Гвоздика» — и ещё брали эту самую «Гвоздику» с собой. На комаров она как-то быстро переставала действовать, и надо было обливаться снова и снова. В сопках мы собирали ягоды, муж находил грибы — мне ни разу не повезло, они здесь как-то по-другому растут — и я их не видела. Вовка тоже не находил грибов, а папа его ещё и подтрунивал над ним. Вовка огорчался, хныкал. Мне казалось, что сынок растёт капризный, хотя много ли найдётся детей, готовых в неполные три года с родителями отматывать по лесу километры с утра до вечера, почти всё время — молча, глядя внимательно вокруг, точно вбирая в себя каждый цветок на тонкой ножке, каждый кустик стланика.

В лесу никому из нас не нужны были разговоры, достаточно было ощущать происходившую вокруг нас жизнь. Сезон жизни был совсем короткий, в июне зелень торопливо лезла наружу, раскрывала листья, и казалось, можно подглядеть, как они растут и делаются больше, а если приставить ухо — услышишь их дыхание. Я выходила на сопку с сыном. Каждый листик, вырвавшийся из земли, был близким мне, и я жалела, что я не стала каким-нибудь учёным, что я так мало знаю растения, моя работа не связана вот с этими яростно, жадно живущими лютиками, с карликовыми неказистыми деревцами — до того всё вокруг было моё. Враз вся земля покрывалась цветами — по большей части маленькими, белыми, и враз — тесной чередой друг за другом — появлялись наши северные ягоды. Шикша ещё росла, а уже поспела голубика, и жимолость. Брусника ещё зелёная, но уже скоро, скоро бруснику с сопок приносили вёдрами. Автобусы в посёлок в выходные приходили полные, и муж полушутя торопил нас с сыном: