Я оглядываюсь по сторонам. Беседки, горки, песочницы.

— Здесь же не кладбище, — говорю ей.

— Все равно. Весь город стоит на костях. И я не могу, когда кто-то прыгает и смеётся. Ладно еще дети. Им надо рассказывать об этом. А вы сама…

— А вы что, никогда не смеётесь? — говорю.

— Нет, — совершенно серьезно отвечает Светлана Николаевна. — Это святая земля, и я не понимаю… Люди страдали здесь. Я и в школе не ходила на дискотеки…

— А дети? — спрашиваю. — У них же будут утренники, праздники…

— Куда деваться, — отвечает Светлана Николаевна. — Это работа. Конечно, я буду с ними проводить все, что положено. Все эти утренники. Но только, когда они станут постарше, я им, конечно, расскажу, что наш город не такой, как остальные. И что надо думать, когда по нему идёшь. А то получается кощунство…

— Расскажете?

— Ну, да…. Когда-нибудь. Сейчас-то что — два года. Будет им лет по пять, чтоб понимали уже, — говорит она. — Если конечно… — Тут в её лице появляется надежда. — если, конечно, я еще сама здесь буду, когда им исполнится пять лет… Я все-таки надеюсь познакомиться…

— Но как вы познакомитесь в детском саду? — говорю. — Здесь же одни женатики. Папаши с маленькими детьми. А на дискотеки вы не ходите.

Она с грустью смотрит на меня:

— Да, тяжело… Вот, вы же понимаете …

Светлана Николаевна только что закончила училище. Ей, может, 19 лет. Она не может помнить ничего из жизни здешних заключенных. Разве что ей рассказывали её родные. Но мало ли, что кому кто рассказывал. Она что, святая? Были когда-то на Руси такие люди, они ходили в рубище и босиком, а для пущего неудобства обматывались тяжелыми цепями. Цепи называли веригами. Светлана Николаевна одета вполне нормально, не хуже других людей. Но она как будто приняла на себя вериги, — эту неотступную, всегдашнюю память о чужих страданиях.