Я же, вылезшая из дерьма, Не сошла ни с тропки, ни с ума. Да, я уходила без оглядки На людские вопли, что надсадней Треска бревен и кирпичной кладки. Чем правдивей — тем невероятней: Дым один шел впереди меня В неизвестность нынешнего дня. И сейчас, склонясь над мемуаром, Ни одной строкой не поперхнулась, Только дым, отброшенный пожаром, Тенью стал и совестью моей, — Я на город свой не оглянулась, Я содомских грешников грешней.

29 мая 2001.

В пригороде Содома Память — горящая спичка в соломе, Но на соломе давно мне не спится — Ужасы снятся. Падшие ангелы в новом Содоме, Если не воры и не убийцы — Сущие ангцы. Боже, почто обратил ты в уголь Город, которым не правили воры Или убийцы? — Чтобы твой ужас не шел на убыль! — Звездные мне отвечают просторы Голосом птицы… А серафим с обгорелой ключицей Водит по воздуху, как по странице, Пальцем увечным: Бог увидал, что пожар — не в науку, И заменил Он мгновенную муку Трепетом вечным. Последний сон В мелкий дождик Илья-пророк облака на днях истолок — Дождь идет, толченым стеклом освещая мой потолок, Или то хрусталь над столом третьи сутки уже горит, Или сплю я бредовым сном, но блестящим, как антрацит. Кем-то брошен на мой порог умирающий голубок — Черным углем из-под крыла кровеносный мерцает ток. Нет, не голубь — я умерла, нет, не вестник, а я мертва! Бьет и дождик в колокола, что желанная весть жива.