Усталое, будто бы мартовский снег, Сознанье мое ожидает подснежника. Едва уловимо дыханье цветка, Едва уловимая — Расцветка, — так пахнут над снегом века, Так выглядит имя навеки любимое. И все, что слежалось, вдохнет новизну, А имя засветится, И я вечереющим словом рискну К подснежнику утреннему присоседиться. 2 октября 1999. Письмо Меж нами — все более писем, Все менее длительных встреч, Давай же прощеньем возвысим Все то, что возможно сберечь. У встреч наших привкус миндальный, Миндаль — ядовитый орех, В нем грех мой и давний и дальний, Увы, материнский мой грех. У моря, где ты подрастала, Мы мало бывали вдвоем, Я сказок тебе не читала — Стихи запивала вином. Ссылаюсь на давность и дальность, И все-таки вечность подряд Меж нами, как злая реальность, Те детские сказки стоят. И памятью слезы ты множишь, А я множу соли в кости… Прости меня, если ты можешь, И если не можешь — прости.

7 октября 1999.

* * * Настолько раскидиста осень, что мы С листвою и птицами вместе парим Поверх разуменья толпы и молвы, Где всякий огонь превращается в дым. Вкруг листьев — взамен обручальных колец — Нам дым дорисует сюжет неплохой: Я помню тебя, словно книгу слепец, Ты помнишь меня, словно скрипку глухой. И в этом загвоздка, и в этом залог Того, что мы видимся только во сне. А птицы, а листья летящих дорог Без нас хороши в золотистом окне.

21 октября 1999.