ох и здорово подмела! Хорошо, что не всех — в могилу: ведь метла же, а не коса. Вольный рэкет увлек Данилу. К ваххабитам ушел Муса. Ванька вспомнил, что он обрезан. Додик вспомнил, что — дворянин. Разобрались по интересам, и выходит, что я один. Ох и тошно от фанаберий, разодравших дворовый мир. Но остался от двух империй этот желтый, как мед, ампир, этот образ здравого смысла, сохранивший кривой карниз, под которым вода повисла, обуздавшая тягу вниз и сияющим сталактитом собирающая в ночи отблеск звезд над вселенским бытом, пьяных медленных фар лучи, вспышки сварки над новым домом, если домом назвать могу эту свару стекла с бетоном на заснеженном берегу. В этих желтой и белой красках нахожу я такой покой!.. В переулках, княжьих да графских, вся судьба моя — под рукой. Здесь, за окнами, эти лица… Там, за ночью… Как Ив Кусто — в эту глубь ее!.. Возвратиться? Ни за что уже! Ни за что… * * * Московский ампир и московская осень помешаны на желтизне. А молодость кончится часиков в восемь, и этого хватит вполне, чтоб вновь ощутить беспричинное счастье от медленного сквозняка, от прожитой жизни, разъятой на части лучом одного перстенька, от частых подсказок балконов и окон, что мы — не чужие небось, от глупой рекламы, где огненный локон как с древа познания сполз. Листва со сноровкой крутого десанта