ни останавливать солнце на небе, ни молиться Богу… О, зачем они не умеют ходить по водам, приказывать буре: замри! Все сочинителю портит герой безликий, и сюжет застопоривается: тщетные рыбари сети никак не могут распутать под птичьи крики! Интерпретатору А. Ж. …Он сказал: выведу тебя на чистую воду, чтоб ни гугу: только голый берег да черная заводь туч. Все равно одежды твоих стихов посрываю с тебя, сожгу, будто шкурку царевны-лягушки, — будет огонь мой жгуч. Обнажу пружины твои — немощь, и страх, и страсть, роковую твою оборву ариаднову нить: не хотела ставить меня на подсвечник, в сумочку класть, как цветок, приколоть к груди, как крепкий перстень, хранить! Распатроню тайны твои, часики разобью, и стыд жалким алмазом глянет подслеповато: вот — рифмы, скрывательницы пороков и злых обид, анапест — наперсник злодейств, дактиль, кривящий рот… Сверю по Фрейду ход этих звезд, строф — и распахнется ящик Пандоры сей… Видишь, уже сошлись со мною делить улов deus ex machina, психоанализ, Змей… — О профессор, профессор, кто ты? Колдун? Шутник? Что ты там разгадаешь за мглой, ослепленной светом, спасешься ль сам? В сей жестокий рудник спускаясь, отыскивая тайник в сундучке юродивом, подвешенном к небесам? Злясь, опершись на хвост, вспомни-ка лучше вот что, думай же всякий час: чем полнее пустыня, тем больше звезд, тем слышней «Аллилуйя» — и альт, и бас… А тем паче — с тою встречаясь на каждом взлете, с той самой, с ней… Говорят, что черна она, ан — вся из пристрастных глаз. Оттого все белей мои рододендроны, все острей