остротý как острóту ценил, как уместную шутку застолья. * * * …Помню, я ездил туда на трамвае № 12, остановка «Обводный канал». Книжный ряд барахолки — и было их два или три человека, не больше. Они торговали стихами. На земле чемоданчик открытый: там уложены в стопки эти легкие книжечки — так недорого стоили, что стыдно сбивать было цену — ничевоки, фуисты, футуристы и все остальные. Я не знал, что иные из них еще живы, что Олимпов служил управдомом где-то на Петроградской, что Крученых и Рюрик Ивнев могли свои книжки мне еще подписать. Я пытался читать среди сумерек предвечернего часа: Я в землю врос и потемнел. Под гривою волос нашел предел. Я от рожденья гениальный Бог, электричеством больной. Мой в Боге дух феноменальный Пылает солнечной весной И это мне нравилось. Но сам я стеснялся так написать. Все измелилось, все. Трамвая вовсе нет. «Пощечина». «Засахаренные кры» — пять тысяч долларов. Давным-давно нет никого из них на свете. И долго я блуждал в потемках, и дорого мне стоили мои затменья. И наконец, да, наконец я твердо выяснил: «Я — Самодержец Вдохновенья Непогрешимец Божества Собою Сам Творец Творенья Бессмертной Жизни Голова». «Ленинградская здравница» Летом, после десятого класса, я жил в Териоках под Ленинградом, готовился поступать в институт и как-то на пляже