видно, ручкой тыкал… В зале подзеркальник с зеркалом. Львят на темной раме видел вдруг, когда позыркивал — притворившихся цветами. …Это год кончины Сталина. За Геленджиком палата сплошь кроватями уставлена пионерского отряда. Как попервости ты мучился — вот из писем, наудачу: «Очень по тебе соскучился, часто плачу». Ночью ветер в щель под рамой дул, и в душе тоска сквозная: «Забери меня. Пешком уйду, я дорогу знаю». От расстройства и волнения в письмах две ошибки. Но смирился тем не менее: факельщики, море, читки. Вот поведал ты станичникам (так и август минет!) — стих «К советским пограничникам» хорошо был принят. Ужин с блинчиками, булочками, новых фото глянец. С мальчиками танцевал и девочками «конькобежцы» — танец. Я таким тебя, мой миленький, и не знала бойким: чардаш танцевал, мой маленький, польку-тройку. Из какой-то книги тут про сбор списано советской: «Весело треща, горит костер». Ах же, кот подлецкий… …И в Джанхоте бьет ночной прибой, твои камни взмокли. Было время и у нас с тобой покупать бинокли. Переходы чрез хребет Маркхот, с держидеревом ночевки. Было время чуть не каждый год покупать штормовки… …Консолидой ли, глядичеей, бессемянкой-грушей, мать ушла, во всем величии, бедной агрономшей на поля ли, ко своей волшбе, иль в левады, огороды… «Все равно скучаю по тебе,