В общем, «норки нараспашку», огни Святого Эльма, возникающие в утреннем — равно как и в вечернем — тумане, накрывшем болота памяти. Все тот же мешок с фразами, в который ты запускаешь время от времени руку и вытаскиваешь что-то такое, что некогда было для тебя очень дорогим и близким, хотя и не материальным, просто очередную тень, некогда бывшую четко набранными словами на еще белой странице.

Например, «камень… лист… не найденная дверь. О камне, о листе, о двери. И о всех забытых лицах. О, утраченный и ветрами оплаканный ангел, вернись, вернись!»

Все понятно, Томас Вулф, именно Томас, а не Том, хотя есть и Том. Но это был Томас, роман «Взгляни на дом свой, ангел», мне восемнадцать лет, я читаю ночью, до утра, голова звенит от кофе, и от сигарет, и от того мощного потока слов, которые я пропускаю через себя. И много лет спустя круг замыкается, тоже ночь, только уже без кофе, такая же толстая книга, но называется по-другому, «Домой возврата нет» называется эта толстая книга, а еще были «Только мертвые знают Бруклин», «О времени и о реке» и что-то еще, что-то еще, но рука лезет снова в мешок, очередные огоньки Святого Эльма подмигивают, кружат надо мной в этих миазматических болотах памяти, кто там на этот раз?

Да хоть кто, к примеру, Фланнери О’Коннор, американская дама с американского юга, опровергающая закон о том, что женщины — как правило — не могут писать настоящую прозу. Она могла и умерла молодой, ей не было и пятидесяти. Рассказ «Хорошего человека найти не легко», последняя фраза гласит — опять же, по памяти — что «хорошая бабулька была, стрелять бы таких каждый день! — сказал Изгой».

А если Юг, тот, американский Юг, то рука сама собой тянется в мешок, уже заранее зная, что вытащишь в следующий момент. Целая кипа книг, перевязанных пожелтевшим бумажным шпагатом, нет нужды развязывать, стоит лишь бросить беглый взгляд на корешки: