Лисбет подтягивая живот, покашливает, напоминая друзьм о своем присутствии.

Рембрандт. А, Киска, ты разве здесь?

Ливенс (вскакивая с топчана). Лисбет расцвела, как розочка, тебе бы не было равной в Амстердаме. (Усаживает Лисбет рядышком).

Лисбет (зардевшись). Право, господин Ливенс.

Рембрандт. Гипсами пренебрегать не следует, кое чему они меня научили, да и тебя тоже.

Ливенс. Ну теперь я рисую с настоящих скульптур, у Ластмана целая коллекция из Италии. Представляешь, пожелтевший мрамор из глубины веков...

Рембрандт. У Сваненбюрха тоже много оригинальных вещей...

Ливенс. Например, голова Медузы... ну старина...

Рембрандт. С головой Медузы давно покончено.

Ливенс. Нет, дорогой друг, Лейден это дыра, и Сваненбюрх - первый художник в этой дыре. А вот у Ластмана - целая коллекция флорентийских вещей. Да что там Ластман, в Амстердаме можно многое посмотреть, в прошлую субботу, например, я видел на аукционе рисунок Микеланжело и портрет Тициана, и великолепного маленького Караваджо - обнаженная натура маслом. А уж что касается старинных монет и всякой древности - так этого хоть пруд-пруди. Почти за бесценок.

Рембрандт. Да много ли у тебя остается, после уплаты Ластману?

Ливенс. Не так уж и мало. Да, Ластман берет дороже Сваненбюрха, но зато ты живешь в доме благородного человека.

Рембрандт. Когда я пишу, мне плевать, из чего я пью пиво, из глинянной кружки или венецианского стекла.

Ливенс (чуть обиженно). Дело не в хрустальных бокалах, но есть кое-что еще, чего ты и представить не можешь, пока сам не испытаешь.

Рембрандт. Для нас Амстердам слишком дорогое удовольствие. (Обращаясь к сестре.) Правда, Киска?

Лисбет. Не знаю, право, мы еле сводим концы с концами, а отец еще говорит, что старая мельница нуждается в ремонте. А главное, мне очень больно думать, что ты расстанешься с нами.