Наталье нравился его строгий серый костюм (хотя ночью в поезде, право же, в свитерке удобней), темный галстук, дымчатая рубашка. И тихий голос. Он был истинный петербуржец, плод пасмурного неба и утреннего тумана, герой Федора Михайловича, полузабытый тип русского интеллигента. Все Наталья в нем вмиг увидела или придумала - кто ж знает? А он сидел, как и прежде, в углу купе, у окна, и смотрел на Наталью, не скрываясь, и молчал.

В конце вагона послышался гул: начали выдавать белье; и они, трое, пошли стайкой к купе проводника, а мужик, бедолага, остался спать на голой полке.

Доктор хотел спать, но уснуть не мог. Крутился семинар, и плавно, в такт колесному стуку, поднимались и опускались головы над трибуной. Вдруг выплыла полочка с бутербродами. И запестрели матрацы, что под окнами его отделения сушит урология.

В окно дуло.

Из темноты окна били по глазам едкие блики.

Доктор думал с досадой, что выпил на ночь много кофе, что остался без ужина, что билет зачем-то взял на ночной поезд, когда можно было уехать вечерним.

В открытой женской сумке светлела огромная коробка шоколадного ассорти. За этой коробкой надо выстоять длинную очередь, чтобы потом, съев шоколад, сокрушаться о лишнем весе и изводить себя, но главным образом семью, постами и диетой.

Уже около трех лет доктор жил один, и каждый раз, глядя на тугие баулы попутчиков, говорил себе, что он-то отныне избавлен от постылого и постыдного стояния в очередях. Сейчас, однако, мысль эта не принесла доктору удовлетворения, напротив, ему стало жаль, что никого не обрадует удачно купленная им вещь.

Сытым львиным рокотом похрапывал моряк. С присвистом и скрипом, словно заезженный самогонный аппарат, сгубивший ни одну печень, работали легкие мужика. Женщина спала бесшумно, и голова ее лежала в изгибе локтя, как на мужском плече. Темнели на подушке волосы, и даже в тусклом свете ночника было видно, как они мягки. Как тонка и гладка кожа.