А лучше всего он выглядел, когда танцевал твист или когда с серьезной миной, слегка высунув кончик языка, стоял перед картиной, которая не обещала большого успеха… Уолт поспорил, что сможет обнять Квини. Она об этом не знала. Квини была непосредственна и чистосердечна. Уолт пригласил ее танцевать. Уолт болтал с ней. Уолт вызвал у нее тоску по родине и снова развеселил. Потом они оказались вдвоем в саду. Ветер еще не шумел в ветвях, автомобили еще стояли вокруг, из зала доносилась музыка — старая индейская музыка на новых инструментах. Уолт попытался привлечь Квини к себе… Она схватила его за подбородок и оттолкнула прямой вытянутой рукой с такой силой, какой и подобало обладать дочери ранчеро. Уолт был очень смешон с откинутой назад головой. Квини расхохоталась. Элла, подруга Квини, и два ученика, которые стояли у большой стеклянной двери дома, хохотали вместе с ней. Уолт удалился.

Элла подошла к Квини и рассказала о пари.

«Ты удивительная, — сказала Элла в заключение разговора. — Я была уверена, что ты не дашь себя обнять. А собственно, почему?»

Квини не ответила. Она едва справилась со смехом. Теперь в утренних размышлениях она переживала это еще раз. Она еще раз испытывала удовольствие, которое получила, отпихивая Уолта и превращая его в посмешище.

Квини потянулась. Она знала, что у нее хорошая фигура, гладкая нежная кожа, такая же светло-коричневая, как поспевающий орех. Волосы у нее были черные, блестящие, прямые, а губы она не красила. Однако она купила себе японскую шелковую пижаму, потому что ей хотелось быть красивой, чертовски красивой, когда ей стукнет восемнадцать лет.

Элла тоже уже проснулась. Девушки жили вдвоем в одной комнате. Они спали на мягких кроватях, под легкими одеялами, пол был застлан светлым ковром, стены окрашены в спокойный, не кричащий тон, на котором могли смотреться картины. Через окна, сквозь легкие гардины, проникал первый утренний свет.