— Циник и шалопай.

— Без нас вам скучно будет.

— Может быть… Но целее…

— Не знаю.

— Они берут меня как образованного человека в историческую группу: буду собирать материалы и писать историю вашего корпуса!

— Там уже два бездельника ее пишут. Вы будете третьим.

— Вот твою историю, например, напишу: придется врать и врать, а то ведь правду напишешь — или не поверят, или всех отдадут под суд!

— Мою не надо, — сказал взводный. — Она уже написана: родился, учился, призывался, отличился, наебнулся… У вас это будет называться как-нибудь по-другому.

— Болтун. Я ухожу. И тебе советую. Они тебя здесь заездят. Верь мне. Я кое-что смыслю… И могу тебе помочь.

Э Верю. Ценю. Благодарю. Остаюсь…

— Краснобай! — у капитана Стегаря навернулись слезы.

Он был сентиментален, этот кандидат исторических наук. Грешным делом, председатель такой уход капитана считал некоторым предательством, если не сказать поточнее — желанием слинять в укрытие. А попутно он терял надежного защитника во всех конфликтах с многочисленным начальством.

В батальон уже был назначен новый комбат, и он приходил со своей командой, так что кое-какое оправдание уходу Стегаря можно было найти. Убирали и замполита, но он отчаянно сопротивлялся, метался, старался забрать с собой ефрейтора Клаву… А она хмыкала, пожимала плечами и говорила взводному:

— Вот и избавитесь. Подумаешь, делов-то на три копейки.

Печальный парадокс

ОФИЦЕРЫ, СЕРЖАНТЫ, РЯДОВЫЕ… Все они толком не знали, что же такое настоящая разведка. Учителей не было. Учителя только делали вид, что знают нечто о предмете, но, дескать, пока рассказывать рано: «Знаете ли, секретность в нашем деле — прежде всего!»

А разведке можно научиться только в разведке. Это не профессия, это собрание навыков, опыта и сообразительности… Ну, еще немножечко так называемого бесстрашия… Среди них были более или менее талантливые, менее или более чуткие.