Обувь всасывала жижу, чавкала, пищала — грязь, густая грязь снимала с солдат сапоги и рвала офицерские хромовые, даже яловые и кирзовые не выдерживали — расползались. Полы шинелей позатыкали высоко за пояс, самые ушлые добывали в поле лошадей и вели их, навьюченных, — подталкивали в крупы, руками помогали перешагивать передним и задним лошадиным ногам — каждой в отдельности… И все это непрерывно… А потом падали куда-нибудь, где была крыша и не грязь… Враг метался, огрызался непрерывно и так же увязал в жестокой грязи, но одни — в своей, родной и теплой, а другие — в чужой, вражьей и холодной. Казалось, что не увязнуть можно, только не останавливаясь, как на болоте, только непрестанно переступая и продвигаясь вперед. Было слышно только: «Давай-давай!.. Двигай!!» Все остальное — сплошной мат и засасывающее чавканье.

Разведка мотострелковой бригады, передовые танки и, конечно, саперы ворвались в город Каменец-Подольск с северо-запада, через старинный Турецкий мост, через единственный лаз, откуда враг мог бы выскочить на запад, если бы ему повезло. Но его заперли, захлопнули на этой скале, со всех сторон окруженной водами реки Сбруч, и взяли в плен всех, кто умудрился остаться в живых. Да еще переполненный ранеными немецкий госпиталь.

Москва салютовала в честь освобождения города в те самые часы, когда мощная отступающая Проскуровская группировка врага, сама окруженная и рвущаяся на запад, окружила плотным кольцом город и захлопнула остатки победоносного танкового корпуса без боеприпасов и горючего… Показалось, намертво… Вот это был Салют!.. Противник контратаковал напропалую — теперь они вырывались из окружения, а наши были в западне. Непролазную грязь за ночь прикрыло слоем довольно глубокого, мокрого снега. Но мороза не было, грязь осталась.

В районе селения Констанцы, еще на подступах к Каменец-Подольску, отступающий противник наткнулся и ударил по штабу минометного полка.