Там люди да и командир были крепкие, не очень-то растерялись, но драп есть драп. Пришлось всем срочно убираться в ближний лесок, в руках и на плечах уносили штабные ящики, минометы и остаток мин. Через раскисшее и запорошенное глубоким мокрым снегом поле. Николу Лысикова в самом начале боя ранило в предплечье. Надо было бежать, а он перешагивал-то еле-еле — сразу сдало сердце, на лице появилась испарина — порок сердца дал о себе знать.

Николу наспех припрятали в погребе и строго-настрого, с угрозами сказали хозяйке: «Вернемся через пару часов. Смотри!..» Это все в пересказах — один другому, тот третьему…

«Пара часов» превратилась в двое суток!

Когда дошло до председателя, он не столько сокрушился, сколько впал в прострацию.

— Это же было легкое ранение?.. — бормотал он как бы сам себе, пытаясь усвоить происшедшее. — Для нас он был незаменимый. А для них — новенький. Не успел стать своим… Недоноски!

На фронте привыкают к потерям, если не привыкают, то смиряются. А тут его догнала и свалила трясучка — сам себя держал двумя руками и не мог удержать. Пришел фельдшер, померил температуру — сорок… Так на жалюзи танка его и довезли до Каменец-Подольска, укрытого брезентом, как «выбывшего из строя». Ординарец поил его каким-то настоем трав, который дала ему сердобольная бабуля… «От одной горечи помереть можно», — еле проговорил взводный и впал в забытье.

Вся история в пересказах выглядела так: немцы, как только заняли селение, так сразу и нашли Николу. Выволокли, увидели, что он ранен. Поначалу выручили пехотные погоны и кое-какое знание немецкого языка — как-никак студент второго курса. С танкистом бы так не церемонились… Враги проявили к нему не то что снисхождение, а даже заботливое участие — «ведь сами тоже пехотинцы, да еще в беде»… Николу перебинтовали, приволокли откуда-то полосатый матрац, уложили. Причем сами расположились на полу, а его, вместе с матрацем, водрузили на хозяйскую лежанку; накормили, даже какой-то укол сделали.