Его воля подчиняла окружающих, порой даже старших по званию. Чем безвыходнее бывали обстоятельства, тем жестче и рассудительнее становился он сам. За то и чтили… Как сказал один из его мотоциклистов: «Наш-то! Прямо разбойник Дубровский!» Сапоги с ботфортами (а в разведбате умудрились мотоциклистам изготовить кожаные пристяжные ботфорты), меховой жилет внакидку, фуражка с высокой тульей, еще бы пару старинных пистолетов за пояс — и вылитый разбойник Дубровский…

Вообще-то говоря, одеты были почти все молодые офицеры хоть и по форме, но с дополнительным форсом, доходящим порой до блеска. Фронтовая затрапезность в разведбате презиралась.

Кое-что о взводном и непослушном ефрейторе

Вода была черна, и ни шелоху — омут. Берег не больно-то широкого длинного озера… Это сторона тутошняя, та сторона ихняя. Наступление волею судеб приостановилось — образовалось что-то вроде фронта. Все извелись, измочалены и чуть притихли. И те, и эти.

По самому краю воды, по самой кромочке, шла она — босые ноги. В такт движению что-то напевала, почти проговаривала… Сильно ударила ступней по воде, тяжело разлетелись брызги. Юбка была высоко подоткнута. Сапоги связаны, а чулки с подвязками заткнуты в голенища. А вот автомата не было… Крепко сбитая, литая и, сразу видно, не только молодая, но и норовистая. Была одета в изрядно перестиранное, но все равно хитро подогнанное обмундирование. На голове заломленная пилотка, из-под пилотки выбивались светло-каштановые волосы — целая копна. На погонах одна тоненькая лычка — ефрейтор. Гвардейский знак, и никаких наград.

— Прямо ху-бо-зна-что-такое! — высказал сержант, отрываясь от окуляра командирского перископа. — Кто эту корову туда запустил?!

— Да никто — сама она.

На той, другой стороне озера немцы через оптические прицельные устройства тоже подробно рассматривали объект, не только целиком, но и в деталях: коленки — будь здоров, грудь, бедра.