Стена земли, дыма, тротила. Закрыло обе позиции, берег и водная гладь превратились в кипящий котел от пуль и осколков. Тут с их стороны ударил пулемет — шутки кончились, да так подло ударил, с подсечкой под ноги, — она шла как ни в чем не бывало, с вызовом и остервенением. Командир, тот самый взводный, рывком выскочил из своего укрытия, стремительно петляя, кинулся в сторону этой дуры. Он в считанные секунды преодолел довольно большое пространство, на полном ходу подсек ее, ефрейтор шмякнулась оземь, перекатилась. Он плюхнулся рядом, прижал лохматую башку, вдавил ее в землю — плотная пулеметная очередь пропахала малюсенький бугорок, отделяющий их от противника. Она перекатилась со спины на живот, а он не удержался и дал ей подзатыльник:

— Ну, зараза, я тебе эту прогулку припомню… — не мог как следует прокашляться. — Не поднимать!.. Ни головы, ни жопы! Лежать! — Она тоже еле переводила дух. — По-пластунски вперед! И не останавливаться!

Сам он полз легко, как ящерица, а ей эта наука вообще не давалась — то голова и плечи задирались и лезли вверх, отрывались от земли, то непослушная задница внезапно вздыбливалась и мешала…

— Только приподними, только приподними, я тебя в землю вколочу!..

— Да все равно туда… — еще отшучивалась, хоть и сама перетрусила изрядно.

Сначала она, потом он свалились в окоп наблюдательного пункта. Там она сидела на земле, отряхивалась, одергивала гимнастерку, «приводила себя в порядок». Потом произнесла вполне искренно, даже с удивлением:

— А что?.. Вот и добрались.

— Молчать! — рявкнул все еще не остывший взводный.

— Есть молчать, — сказала она, поправляя волосы, и неожиданно улыбнулась, хорошо улыбнулась, с ямочками на щеках.

А по обеим сторонам озера уже погибали. Погибали и проклинали — по-русски, по-немецки — весь белый свет, который становился чернее черного. Орали и перекрикивали один другого по полевым телефонам.