Это порядочный уродец тридцати лет, но выглядит он вдвое старше, бикоз оф пяти литров кальвадоса, которые засасывает ежедневно. У него больше нет ни перьев на тыкве, ни клыков в пасти, в нем вообще не осталось ничего человеческого. Буркалы лезут из витрины, а шнобель такой красный, что, перед тем как идти на похороны, его необходимо начищать кремом Черный Лев.

- Чего это тут такое? - осведомился он голосом, тарахтящим, как шарикоподшипник.

- Поезд,- информирую я со знанием дела.

- Но он же того, тю-тю,- возражает наш разумный сеятель злаков.

- Да, раздавив предварительно кое-кого своими смертоносными колесами.

- Вот б...! - сочувствует механизированный хлебороб.

- Вы это сами видите. Послушайте, дорогой мой, не заметили ли вы, чтобы одновременно с поездом здесь останавливалась машина?

- Ну да.

- Какая это была машина?

- Серая, с брезентовым верхом.

"Мерседес", перевожу я про себя, так как бегло говорю по-сельски, видно, в прошлой жизни я был петушком на навозной куче.

- Точно,- кокетничает целинник.- "Мерседес-190"! От удивления я теряю способность соображать. Забавно, потрошитель равнин разбирается в иностранных легковушках.

- Не видели ли вы одного пассажира, который спустился бы с насыпи и сел бы в этот "Мерседес"? - спрашиваю я.- Седого бы месье в велюровой куртке и галстуке?

- Я видел двух пассажиров, которые бы спустились с насыпи,- дает исчерпывающий ответ последователь Пармантье,-того, о котором вы болтаете, и еще одного, молодого, в дождевике и воскресном картузе.

Тысяча против десяти за Берюрье, ребята. Толстый, человек благородной наружности и плебейского вида, точно восстановил картину трагедии. Юноша в картузе выбросил Клер. Пятидесятилетний исполнил для меня свой номер, и, пока я мерил шагами железнодорожную насыпь в поисках малышки, эти два месье воспользовались общим возбуждением для того, чтобы скромно удалиться. Их ждал автомобиль.