- Ах, простите... Здесь не совсем чисто. Вот я вам сейчас опорожню, сообразил Мокин и резким движением руки сковырнул с кресла груду окурков на пол, сразу подняв такое облачище пепла, что Олимпиада Ивановна расчихалась.

- Фу, фу, фу... Что вы тут такое копите? Я думала, пушка выстрелила.

- Да, действительно, - смущенно согласился Мокин. - Некогда, знаете, выбрасывать, ну и набралось.

- Но ведь это же нечисто, Яша.

- Да, действительно, Олимпиада Ивановна. Но я живу без предрассудков...

И Мокин весело тряхнул рыжими, как огонь, кудрями.

- И потом, знаете, Олимпиада Ивановна, скучно без пыли одинокому человеку. Ну, у кого жена там или розанчик какой-нибудь, тому действительно приятна чисстота... А мне зачем? Мне этак удобнее, да и уютнее оно как-то.

Сам он неизвестно каким образом уместился на краешке табуретки, и она не пошатнулась. И, точно в оправдание этого, улыбнулся Яша Мокин.

- Это вам с непривычки, Олимпиада Ивановна.

- Может быть... - согласилась она.

Оба посидели друг против друга молча минут десять. Наконец Олимпиада Ивановна собралась с силами.

- Вы простите меня, Яшенька, за прошлые слова.

- Что вы, Олимпиада Ивановна, я и думать давно забыл. У меня всегда так: меня оскорбят, ну, думаю, кипятком оболью или даже застрелить могу, тогда мне не попадайся под руку, тогда точно винт винчусь, все могу сделать. А прошла неделя, и уж сам остыл...

И, помолчав, добавил, как бы с некоторой тайной мыслью:

- ...И даже с сожалением вспоминаю.

- Да вы совсем, значит, хороший, - с какой-то тронутостью сказала Олимпиада Ивановна.

- Как вам сказать, Олимпиада Ивановна, может быть, я и гадкий. Только я не думаю о гадости, значит, я не из желания гадить нагадил. Все мы хорошие, когда спим.

- Это о чем, позвольте, Яша?

- Это я так-с, Олимпиада Ивановна.

Хропова вынула платочек, не зная, как начать разговор. И неожиданно выручил сам Яша.