Он проплыл совсем немного, метров, может быть, десять — двенадцать, когда почувствовал, как глаза застелила мутная пелена: запотели очки. Пришлось опустить лицо в воду, омыть стекла. Однако очень скоро они запотели опять, и вновь пришлось окунуть голову и омыть их. Так стало повторяться через каждые пятнадцать — двадцать секунд.

Но вот — первые буруны, и тотчас, как уже было с ним на Подъеминском перекате, потерялось привычное ощущение воды: стремительные, перемешанные в невероятном хаосе струи подхватили, сделали тело его невесомым и неуправляемым, и хотя Коновалов продолжал усиленно работать руками и ногами, это не определяло его движения, он теперь находился во власти бурлящего потока. Поток со звериным ревом пронес его через первую цепь бурунов и тут, собрав воедино всю невероятную мощь реки, внезапно швырнул тело своего добровольного пленника в разверзшуюся бездну; здесь ему бы и конец, если бы со дна бездны, как показалось Коновалову, не вздыбилась вдруг спина гигантского дракона — она круто выгнулась, живая, упругая. Коновалов стал карабкаться по ней, стал карабкаться и наконец выбрался, совсем выбрался уже, как дотоле упругая драконова спина неожиданно обмякла, и он потерял опору. В тот же миг обозленный непокорством пленника Енисей ударил его наотмашь по лицу, сбил, опрокинул обратно в грохочущую бездну и, чтоб он больше и не пытался выкарабкаться, обрушил на него многотонную тяжесть своих вод. Мгновенная тишина ударила по ушам — ударила, но не оглушила, потому что он внезапно услышал знакомый голос:

«Затея связана с риском для жизни. Я могу дать „добро“ на эту поездку лишь в случае, если ты обо всем расскажешь Гале.»

Нет, дорогой профессор, Галя ничего не должна знать до его возвращения с Енисея, женские нервы — слишком нежный инструмент. А что он вернется, что он выберется из этой кутерьмы, нет ни малейшего сомнения, вот только бы вырваться наверх, сделать глоток воздуха, один только глоток!..