Коновалов все же вывернулся из-под обрушившегося на него вала, глотнул напитанного влагой воздуха и, поправив чудом удержавшиеся на носу очки, огляделся. Первый перекат остался позади, до следующего было метров триста, не меньше. Все это пространство бугрилось бурунами, но не такими, которые бы требовали напряжения всех сил. Значит, до новой гряды он вполне успеет отдышаться.

Коновалов оглянулся на Лазарева: тот стоял во весь рост в неестественно-напряженной позе на корме лодки, искал глазами «утопленника». А он здесь, живой и здоровый!..

Основной перекат, что у Модестова камня, оказался еще более злобным, с еще большим остервенением закрутил, завертел пловца, принялся неистово швырять, но теперь все: и грохочущая бездна, и упругая спина дракона, и удары наотмашь по лицу, и невероятная тишина в зеленой глубине, — все было уже пройденным, знакомым, не таило никаких неожиданностей. И оттого он был спокоен и там, в глубине, выбираясь из-под «девятого вала», заставил себя взглянуть на эксперимент как бы со стороны, осмыслить и свое состояние и особенности водоворота. Ему подумалось, что гидродинамическое воздействие на тело даже в этом грознейшем из водоворотов хотя и очень велико, но справиться с ним можно, надо только ни в коем случае не терять присутствия духа.

…Когда позади порога Коновалов перевалился с воды в моторку, первое, что услышал, были сердитые слова Лазарева:

— Ну, парень, вдругорядь со своими опытами ко мне не приезжай, хватит с меня и одного разу!

4

Тонуть Женьке Коновалову пришлось, когда шел ему десятый год. Родители в то лето вывезли их с братом из Ленинграда в деревню, прилепившуюся на берегу тихой речушки. Женька хранил в памяти прошлогоднее свое лето и прошлогодние свои «заплывы», когда он только научился держаться на воде, и потому в первое же утро один побежал на речку.