— Ничего себе порожек! — подытожил вслух свои впечатления Коновалов.

Однако до Модестова камня, как здесь называют главный гребень, о который еще в начале века разбился купеческий пароход «Модест», он не дошел: на пути встала скала. Можно было, конечно, взобраться на нее, но Коновалову не хотелось тратить силы. Впоследствии он пожалел об этом и даже подумал, что, если бы удалось дойти до гребня и увидеть с берега всю чудовищную вакханалию, он, пожалуй, и не сунулся бы в нее.

Но такие мысли пришли потом, когда поздно уже было отступать; а сейчас, во время рекогносцировки, он смотрел на остервенелое буйство воды лишь издали. Внимание его переключилось на караван груженных лесом самоходных барж — они остановились по ту сторону Модестова камня в ожидании буксира: самостоятельно пройти через порог — кишка тонка.

Ложе Енисея — сплошь, на всем протяжении — каменное и опускается с таким уклоном (падение от истока до устья — без малого полтора километра), что река мчится в пять раз быстрее, чем, например, Днепр. Да и массу надо учесть: Енисей ежегодно сбрасывает в Карское море столько воды, сколько по тому же Днепру протекает за десять лет.

Огромный поток, свободно и стремительно скатывающийся по каменному руслу, стискивается вдруг скалистыми берегами, а со дна поднимается каменная гряда: Казачинский порог. Течение набирает невероятную мощь, без буксира одолевают его лишь четыре пассажирских теплохода из всего енисейского флота.

Между тем баржи, за которыми наблюдал Коновалов, от самой последней до головной, были скреплены тросами, а головная, в свою очередь, «держалась» за корму буксирного судна, которое, наверное, раза в два больше каждой из барж. На черном борту его белело: «Енисей».

Судно медленно двинулось вверх по течению. Из толстой трубы вырывались клубы густого дыма, стелились над водой. Машины, как видно, работали в режиме полного хода.

И тут Коновалову захотелось протереть очки (он их и протер-таки): от острого носа «Енисея» тянулся вперед, вверх по течению, едва различимый отсюда трос.