И, прижимая крошечные ручки к своим пылающим пухлым щекам, восторженно распахнула глаза.

Женя вздохнула:

— Тебе хорошо, Крошка. Ты маленькая. За тобой мало ухаживают. А мне они и так надоели. Стану я еще о них мечтать.

— Ты на тридцатке?

— Ну и что же? Нужен он мне очень. Ф-фу!

Крошка завистливо вздохнула, взглянув с неприязнью на красивую подругу. Ну что хорошего находят в этой тумбе? И совсем она даже не красивая. Лицо, как подушка. Волосы рыжие. Наверное, она их завивает на шесть месяцев. Так красиво сами не вьются. И брови, конечно, подбривает. Курносая. Глаза выпуклые, как у лягушки, только что голубые. Рот маленький, так и у нее, у Крошки, тоже небольшой, и губы такие красные и пухлые, как будто она всю ночь целовалась.

— У тебя пуговица сейчас оторвется, — недоброжелательно сказала Крошка.

Женя провела рукой по груди.

— Не держатся у меня пуговицы. Особенно, если вздохну.

Коротко звякнул телефон. Из пятой диспетчерской спрашивали о двенадцатой машине.

— Нет, еще не пришла, — ответила Крошка. — У меня тут тридцатка дожидается, а двенадцатая, наверное, застряла на перегоне. Ох, уж этот Гришка Орлов! Посадили мальчишку на лесовоз. Ну; конечно, на тридцатой. Скажи ей сама.

Крошка протянула трубку Жене:

— Тебя Марина спрашивает.

Женя подсунула телефонную трубку под белый пуховый платок. Сейчас же послышался четкий, возмущенный голос ее сменщицы:

— Ты что там думаешь — я всю ночь буду дежурить?

— А я что, по воздуху полечу? Ты, Марина, с ума сходишь.

— Это ты с ума сходишь. Иди пешком! Что там с двенадцатой стряслось? Стоит на перегоне? У меня две машины в лесу под погрузкой. Куда я их пущу? Иди. Я из-за тебя пробку не намерена устраивать. Договор ты тоже подписывала — пятьдесят рейсов за смену…