"Я её вечером опять пришлю". "Я велю быть добрее". Ведь тут уже не всё глупость, а есть и смелая деловитость... И это в такой молоденькой и в такой хорошенькой женщине!

Любопытно, и кого это не заинтересует? Ребенок, а несомненно, что она всё знает и всё сама ведёт и сама эту чертовку ко мне присылала и опять её пришлёт.

Я взял терпение, думаю: делать нечего, буду опять дожидаться, чем это кончится.

Дождался сумерек и опять притаился, и жду в потёмках. Входит опять тот же самый шалоновый свёрток под вуалем.

- Что, - спрашиваю, - скажешь?

Она мне шёпотом отвечает:

- Кукона в тебя влюблена и с своей груди розу тебе прислала.

- Очень, - говорю, - её благодарю и ценю, - взял розу и поцеловал.

- Ей от тебя не надо трёхсот червонцев, а только полтораста.

Хорошо сожаление... Сбавка большая, а всё-таки полтораста червонцев пожалуйте. Шутка сказать! Да у нас решительно ни у кого тогда таких денег не было, потому что мы, выходя из Польши, совсем не так были обнадёжены и накупили себе что нужно и чего не нужно, - всякого платья себе нашили, чтобы здесь лучше себя показать, а о том, какие здесь порядки, даже и не думали.

- Поблагодари, - говорю, - твою кукону, а ехать с нею на свидание не хочу.

- Отчего?

- Ну вот ещё: отчего? не хочу да и баста.

- Разве ты бедный? Ведь у вас все богатые. Или кукона не красавица?

- И я, - говорю, - не бедный, у нас нет бедных, - и твоя кукона большая красавица, а мы к такому обращению с нами не привыкли!

- А вы как же привыкли?

- Я говорю: "Это не твоё дело".

- Нет, - говорит, - ты мне скажи: как вы привыкли, может быть и это можно.

А я тогда встал, приосанился и говорю:

- Мы вот как привыкли, что на то у селезня в крыльях зеркальце, чтобы уточка сама за ним бежала глядеться.

Она вдруг расхохоталась.

- Тут, - говорю, - ничего нет смешного.