Машина спустилась с сопки и неухоженными полями подъехала к Амуру. Наталья Павловна вышла на берег. На песке, у самой воды, лежала огромная коряга. Наталья Павловна села на корягу. Смотрела вдаль. Берег на Воронеже пологий, долгий, не такой, как в городе или на Бычихе. На Амуре начался ледостав, плыло мелкое ледяное крошево. Солнышко еще щедро пригревает землю, и в кроне деревьев много зелени, а где-то, совсем не далеко, уже царит мороз, и живая вода превращается в лед.
3. Когда въехали в город, смеркалось, и город казался иным, не тем, что мелькал за окошком днем. Весь путь до дома Натальи Павловны оба молчали, только негромкая мелодия звучала в салоне, и, когда машина свернула во двор, Наталья Павловна подумала, что молчание их было легким и приятным. Она взглянула на Алексея Петровича. Он глянул на нее и улыбнулся, как улыбался только он - глазами.
- Вы знаете, Алексей Петрович, с вами удивительно легко.
- А с вами, Наталья Павловна, удивительно уютно. Спокойно, - Букрин остановил машину, но руки его по-прежнему лежали на руле, глаза все так же смотрели вперед, в ветровое стекло.
- Увы! - грустно засмеялась Наталья Павловна. - Не очень уютно. Устаю. Да и за литературой стараюсь следить. И совсем не так домовита, как самой бы хотелось.
- Белье я могу сдать в прачечную. И картошку пожарить могу сам. С вами душе уютно, - ответил Букрин, не меняя ни позы, ни тона, а Наталья Павловна подумала, что есть что-то необычное в его манере держаться. Но что, изумилась она, ведь он так прост, так спокоен.
- Наталья Павловна, в четверг концерт старинной музыки, - сказал Букрин, и Наталья Павловна поняла, что ей кажется странным в его облике: лицо Букрина не играло мимикой, и руки были, практически, неподвижны. Пожалуй, она не встречала прежде никого, кто при разговоре не помогал себе руками.
- Вивальди, Гендель, - не отводя взгляда от ветрового стекла, сказал Букрин.