- Или преступно слепы. Но преступление все же подразумевает корысть. Корысти не было.

- Но ведь вы - преподаватель, - и в тоне Натальи Павловны прозвучало и легкое неверие к словам Букрина, и скрытое от нее самой желание напомнить ему, что он вовсе не тот, каким сейчас открывается ей здесь, на темных прудах. И она спросила с изумлением, - вы были в Афганистане?

- Нет. В Афганистане не был, - ответил Букрин, и ничто не изменилось ни в его тоне, ни в его позе. - А вот в Чехословакии был. Я был офицером. До ранения.

- Серьезное?

Алексей Петрович улыбнулся глазам Натальи Павловны, ставшим в миг такими тревожными и жалостливыми, что он снова улыбнулся. - Не смертельное. Провалялся, конечно, в госпитале, но я рад. То ранение дало мне возможность прожить вторую, иную жизнь, жизнь сугубо гражданского человека. О подобной жизни я никогда не думал. Я закончил суворовское. Затем...

Наталья Павловна перебила:

- И вы верили, что тогда в Чехословакию... - она запнулась, не найдя нужных слов.

- Да, верил, - тем же спокойным, точнее - бесстрастным тоном отвечал Букрин. - Более того... А ведь я был не лейтенантом, - перебил он сам себя. Капитаном. Кажется, должен был уже что-то знать, видеть, соображать. Но я знал то, что мне положено было знать: в Чехословакию готовятся войти войска ФРГ. И мы, действительно, прошли у них под носом, опередив их буквально на несколько минут. Они стояли на границе и ждали точного времени, - Букрин усмехнулся (и Наталья Павловна невольно усмехнулась вслед за ним) - Мы знали: те несут рабство, и мы пришли защитить своих друзей, братьев, можно сказать. А нам стреляли в лицо.

Подошли к дому. Наталья Павловна с тревогой ожидала встречи со Звягинцевым, но "Москвича" во дворе не было. Наталья Павловна замедлила шаг, не зная, как ей поступить, если Алексей Петрович попросит пригласить его на чашку чаю, но, едва они подошли к подъезду, Букрин ушел, пожелав Наталье Павловне спокойной ночи.