Кукин, прижав подбородком стопку тарелок, молча вращал глазами.

— А он что делает, рыжая зараза! — Восклицание относилось к Роману Гавриловичу. Он хладнокровно собирал в пучок плоды души и бессонного труда Магдалины Аркадьевны — ее бумажные чайные розы.

С быстротой, которую позволяло узкое платье, она засеменила к месту преступления, сунула руку в сумочку и, не помня себя от ярости, метнула в лицо Романа Гавриловича горсть разноцветных бумажек.

— Вот вам! — произнесла она, гордо удаляясь за буфетную стойку.

Эта, в общем-то, невинная эскапада вдохнула в Романа Гавриловича новый прилив энергии. Он выплюнул зеленую бумажку, взмахнул веником цветов и крикнул:

— А ну веселей! Закуску на пол! Кто будет отлынивать, пошлем на кухню, картошку чистить! Товарищ инспектор, подыми салфетку.

Работа пошла быстрее, Магдалина Аркадьевна сидела за буфетом в позе девы, разбившей кувшин, и печально наблюдала, как оголялся стол, как он распадался на отдельные столики, как столики на четыре персоны снова смыкались друт с другом, образуя подкову с прямыми углами, как над ними парусом надувались и опадали скатерти.

Ко всеобщему изумлению, перестановка совершилась чрезвычайно быстро.

— Это другое дело, — сказал Кукин. — И друг дружку видать, и топать есть где.

Действительно, широкая подкова стола, обрамленная понаружи чинной шеренгой стульев, образовала дворик, вполне достаточный для танцев. Дворик выглядел так уютно, что Стефан Иванович, неизвестно когда окосевший, заметил:

— Сюда бы фонтан — и натуральная Альгамбра.

Рассаживались шумно. За средним столом водрузили чучело медведя с подносом, которое пылилось в раздевалке еще с того времени, когда столовую Нарпита № 16 величали рестораном «Бристоль».