Нартахов тряхнул головой, возвращая себя из той уже давней огненно-чёрной ночи в сегодняшнюю жизнь, надвинул поглубже шапку и побежал в сторону зарева.

Но это только называется — побежал. Через минуту он стал хватать ртом ледяной воздух, а в груди начал расти тугой комок боли. Нартахов хотел было уже приостановиться, чтобы хоть как-то унять боль, и в этот момент из-за домов вынырнула машина, ослепила пронзительным светом фар, остановилась рядом.

— Семён Максимович! — крикнули из машины, и чья-то сильная рука потянула его в тёплое нутро «уазика». Зацепившись о ступеньку, Нартахов потерял равновесие и, ухватившись за спинку ближнего сиденья, сел на чьи-то колени. В салоне было темно, но по чуть приметным силуэтам голов и плеч, по близкому дыханию невидимых людей Нартахов понял, что «уазик» забит почти до отказа.

Боль в груди постепенно отпустила, Нартахов пригляделся и понял, что это машина директора прииска Гудилина, и уже стал различать пятна лиц, как «уазик» скрипнул тормозами и остановился неподалёку от огнища. Мешая друг другу в узких дверях, люди торопливо выбрались из машины. Едва ступив на землю, Нартахов почувствовал сухой жар набравшего силу огня. Гудящее пламя облепило бревенчатый корпус приисковой электростанции, рвалось в чёрное небо. И казалось, что сильные и гибкие руки огня вот-вот оторвут обречённую электростанцию от земли и унесут её с собой в чёрную пустоту. И мешала только малость — не объятые огнём части стен ещё были тяжёлыми и цепко держались за землю.

Приехавшие, прикрывая лица рукавами и ещё не понимая, что надо делать, смотрели на гудящий огонь, друг на друга. В стоящем впереди него человеке Нартахов узнал Гудилина.