- Все верно, - подтвердил Ермишин, - трудная личность, чуть что - втыкает шило в одно место. Многие его не любят...

- Чупиков, например, - выжидательно подсказал я.

- Ну, с Чупиковым все понятно, в молодости Алексей Машу из-под венца у него увел. Неужто не слышал? Большой скандал был. Но вот что я тебе скажу: поменьше ты их спрашивай, такого тебе наговорят! Рыбу он лучше их ловит - вот и все дела. У меня, прошлое дело, был нюх на рыбу, но у Алексея - мое почтение. Целая флотилия по морю пустая шастает, а он забьется куда-нибудь под рифы, куда другой и подойти боится, и таскает один трал за другим. Ему самому уже за сорок, а не стесняется прийти, спросить совета у старика - тоже характеризует, верно? Обложить, облаять, конечно, может, недостатков у кого не бывает, среди нашего брата рыбака святых не водилось, разве что Николай-угодник.

Приободренный, я тут же позвонил Чернышеву и представился.

- Валяй, - прозвучал в трубке скрипучий голос, - я дома.

- Ты его не бойся, - напутствовал меня Ермишин, - не съест. Пропускай, если что не нравится, мимо ушей и не пяль глаза на Машу, он этого не любит, а при случае может и врезать. Ну, бывай, потом доложишь.

Чернышев жил в доме напротив.

- Входи, борзописец, - вполне дружелюбно предложил он. - Надень тапочки, я паркет надраил.

- Мы сразу переходим на "ты"? - поинтересовался я, разуваясь.

- А чего церемониться, и ты не Толстой, и я не министр. Маша, знакомься, тот самый газетный деятель, что из меня героя хочет делать.

Слегка располневшая, но очень миловидная особа лет тридцати церемонно протянула мне теплую руку. Глаза у Чернышевой были влажные и влекущие, полные губы чуть тронула улыбка - тоже влекущая, так называемая загадочная улыбка, что-то на первый взгляд обещающая, а что - один черт знает. Позабыв про совет Ермишина, я несколько дольше, чем следовало, "пялил глаза" и был немедленно поставлен на место.