- Ты к моей жене пришел или ко мне? - буркнул Чернышев. - Смотри, друг ситный, не вздумай брать у Маши интервью, когда я уйду в море.

- А когда вы уходите? - исключительно глупо спросил я. - Я к тому, что...

Чернышевы посмотрели друг на друга и рассмеялись.

- Понятно, - прервал Чернышев. - Маша, заноси в свой реестр еще одного леща и ступай... Что, хороша у меня жена?

- Хороша, - согласился я, опять же с несколько большим энтузиазмом, чем следовало. - А что, много этих... лещей в реестре?

- Штук десять наберется, - беззаботно ответил Чернышев, вводя меня в комнату, служившую, видимо, кабинетом и гостиной, и с грохотом пододвигая кресла к журнальному столику. - Тебя Павлом зовут? Садись, Паша, и спрашивай, что надо.

Пожалуй, самое время дать его портрет. Представьте себе человека чуть выше среднего роста, очень худого, но ширококостного, с туго обтянутым дубленой кожей лицом, на котором весьма приметны высокий лоб - за счет отступившей полуседой шевелюры, серые с льдинкой глаза, ястребиный нос и мощный подбородок; руки сильные и узловатые, с ревматическими утолщениями на пальцах, а походка энергичная, несмотря на легкую хромоту.

- Садись же, - повторил Чернышев и сам удобно погрузился в кресло. - Твое, как вы говорите, творчество мне знакомо, читал твою книжку про знатных земляков.

Я польщено склонил голову.

- Плохая книжка, - продолжил Чернышев. - Плаваешь на поверхности, не человека описываешь, а как он план выполняет, И опять же умиляешься на каждой странице: смотрите, какие они у меня все хорошие! Блестят твои земляки, как хромированные. А ведь книга немалые деньги, полтинник стоит. Купишь такую, полистаешь и расстраиваешься: лучше бы мне дали по морде!

Я вытащил кошелек, отсчитал пятьдесят копеек.

- Что ж, это справедливо! - Чернышев взял деньги и сунул в карман пижамы. - Будем считать, познакомились, приступим к делу.

Со стыдом припоминаю, что впервые в своей журналистской практике я растерялся.