Повернувшись к освещенным воротам, Фрина обнаружила, что в этой драме был и третий участник, который, впрочем, не очень-то интересовался действием. Он лежал на бетонной дороге, что вела к доку, и истекал кровью.

– Чертовы погремушки! – воскликнула Фрина, озираясь: не осталось ли поблизости других стрелков. – Под этими фонарями я была прекрасной мишенью. А так мило вечерок начинался!

На Фрине были широкие свободные брюки, ботинки, шляпка клоше, кремового цвета шелковая блузка и меховое манто из рыжей лисы. Просто сама элегантность; странно было видеть в свете газового фонаря, освещавшего площадку перед ангаром, такую женщину, ставшую на колени возле умирающего.

Фрина сняла манто, чтобы не испачкать, и просунула обтянутое шелком предплечье под тело, как она теперь разглядела, совсем молоденького юноши, чьи нестриженые соломенного цвета волосы были перепачканы дорожной грязью. Голова упала ей на плечо; Фрина ощупала раненого и обнаружила множество переломов. Ребра были буквально перемолоты, под ее пальцами они казались почти мягкими. В затылке бедняги зияло отверстие размером с пятишиллинговую монету,

Фрина стянула обе перчатки, скатала их и заткнула ими рану. Слабеющая рука схватила ее запястье, голубые глаза на миг открылись.

– Лежи смирно, – велела она. – Ты ранен. Кто-то стрелял в тебя и, черт бы их побрал, в меня тоже. Кто это был?

Голова качнулась, губы чуть шевельнулись. На пареньке были синяя рабочая рубаха без воротника и серый саржевый костюм, видимо, выглядевший вполне прилично, до того как парень решил отдать в нем Богу душу. Колени Фрины намокли и саднили от острого гравия. Она переменила позу. В ухо раненого было продето золотое кольцо, а на ключице красовалась синяя татуировка. Прописная «А» в круге.

– Вы говорите по-английски? – пробормотал он на диалекте, который Фрина не смогла распознать.

– Tu jaspines ti Francais, mon pauv’e?

Умирающий издал слабый смешок, услышав жаргонное выражение из уст стильной дамочки. Он ответил парижским «совершенно верно»: