В такие минуты Пи вдвойне радовался тому, что ему приходится работать с капитаном, а не с Гасом. Чем меньше слов, тем лучше настроение капитана, а с Гасом все как раз наоборот. У него имелась привычка выпаливать сразу несколько вопросов и высказывать несколько мнений, которые у него разбегались, как неклейменая скотина, так что трудно было выбрать что-то одно и как следует медленно обдумать. А Пи только так и умел размышлять. В таких случаях ему оставалось лишь ссылаться на свое глухое ухо, левое, которое почти не служило ему после большой драки с индейцами племени кичаи, или, как ее называли, драки у Каменного дома. Там была тяжелая заварушка, потому что у индейцев хватило ума зажечь сухую траву, и поэтому в дыму никто ничего не видел на расстоянии вытянутой руки. Они продолжали в дыму натыкаться на индейцев и стреляли в упор. Один рейнджер[здесь: пограничник] углядел индейца рядом с Пи и выстрелил слишком близко от его уха.

В тот день индейцы увели их лошадей, что возбудило в капитане Калле такую ярость, какой Пи еще не приходилось наблюдать. Это означало, что им пришлось тащиться вдоль реки Бразос пехом, а это две сотни миль, и все время тревожиться — что случится, если индейцы узнают, что они идут пешком. Пи Ай заметил, что оглох на одно ухо, лишь когда уже прошел почти весь путь.

К счастью, пока он беспокоился по поводу того, чего это такое он не может сделать, старик Боливар за звонил в колокол, зазывая к ужину, что положило конец дискуссии. Старый колокол давно потерял свой язык, но Боливар отыскал железную махину, которую каким-то образом умудрился обломать, и теперь орудовал ломом с такой силой, что, будь у колокола язык, его все равно не было бы слышно.

Солнце наконец село, и у реки было так тихо, что слышалось, как обмахиваются хвостами лошади в загонах, вернее, слышалось до той поры, пока Боливар не ударил в колокол. Хотя он скорее всего знал, что они все стоят около фургонов, куда вполне можно докричаться, Боливар продолжал бить в колокол добрые пять минут. На то у него были собственные причины, даже Калл ничего не мог с ним в этом смысле поделать. Звук унес тишину заката, что безумно раздражало Августа, и ему хотелось пойти и пристрелить старика, просто чтобы проучить его.