Мы никак не могли разобраться, хотим детей или нет, Говард очень серьезно всегда рассуждал про Угрозу Новой Войны, и про Водородную Бомбу, и что в наши дни просто нечестно по отношению к какому-нибудь ребенку производить его на свет. После нашей женитьбы он делался все серьезнее и серьезнее и много рассуждал о своей Ответственности, как он это называл. Я не обращала особенного внимания на рассуждения Говарда, но никак не могла решить, хочу стать матерью или нет. Иногда по вечерам, когда мы сидели, смотрели ТВ, Говард в кресле у камина, я на коврике рядом с ним, на меня накатывало такое чувство, что было б мило иметь малых деток, которые кричали бы сверху вниз: «Мама!» Особенно это чувство накатывало в рекламных паузах, когда показывали мать и дочку, которых защищает одно и то же мыло; или мать, которая до того любит своих детей, что всю их одежду стирает «Блинком» или как его там (на самом деле все они одинаковые); или мать, отца и маленьких детей, которые сидят за хорошим питательным обедом из Таких-то или Этаких рыбных палочек. Но мы с Говардом хорошо проводили время, танцевали по вечерам или шли в киношку (как бы просто ТВ побольше и без особых удобств, за которое еще надо платить), хотя такую жизнь и не назовешь волнующей. По выходным Говард порой заимствовал автомобиль в центре торговли подержанными автомобилями, и мы ехали за город, пили где-нибудь чай. Пару раз он заимствовал по-настоящему большую машину – «бентли», или «кадиллак», или что-то еще, я не слишком-то разбираюсь в машинах, – а потом мы ехали обедать в какой-нибудь отель в каком-нибудь городишке за много миль от Брадкастера, в такие заведения с низкими потолками, с медяшками на стенах, с пропитавшим все запахом «Оксо»,

Я видела, что Говард порой терзается. Как я уже говорила, он не был амбициозным, но пару раз говорил, особенно после какого-нибудь кино или программы ТВ, или прочитав что-нибудь в «Дейли уиндоу»: «Ох, повидаем ли мы когда-нибудь мир?» или «Ты должна быть увешана настоящими бриллиантами и вся укутана в норку».