«Ну, – говорила я, – почему бы тебе ради этого не потрудиться?» – разумеется, на самом деле ничего такого в виду не имея, потому что нам следовало за многое сказать спасибо, за дом, за ТВ, за бутылку портвейна в буфете, за горькую лимонную в кладовой, за возможность опять и опять выезжать, вести скромную жизнь.

Как-то вечером Говард очень серьезно сказал:

– Я никогда не крал денег, не потому, что нехорошо воровать, это вовсе не так, а потому, что тогда все становится слишком легко. Я хочу сказать, мы на работе немножечко старомодные, просто суем наличные в очень старомодную кассу, иногда вполне крупные суммы. Я бы мог очень просто свистнуть пару сотен, а потом мы с тобой сели б в поезд до Лондона или еще докуда-нибудь, и нас никогда не поймали бы. Только дело того не стоит. Если у нас будут деньги, мы получим их честно. Если мы их когда-нибудь вообще раздобудем, то благодаря удаче, а не какому-нибудь твоему или моему умению что-нибудь делать. Ведь кто мы такие на самом деле?

– Большое спасибо, – сказала я саркастическим тоном.

– Нет-нет, – нахмурился он. – Ты ведь понимаешь, о чем я. Нам особенно нечего предложить миру, я имею в виду талант или что-нибудь вроде того. У нас нет ничего особенного, что мир бросился бы покупать, сбившись с ног. Вдобавок я хочу для тебя по-настоящему больших денег, настолько больших, чтобы ты от них сигареты прикуривала.

– Продолжай вносить денежки в общий котел, парнишечка, – сказала я. – Кто-то же должен выиграть. – Мы в то время играли в «Литплан»

– Ох, в ж… общий котел, – сказал Говард и перекрестился, и я перекрестилась, не люблю выражений такого типа. Учитель математики в школе говорил подобным языком, думая, будто завоевывает популярность среди мальчишек. Мистер Литгоу. – Я хочу сказать, – сказал Говард, – что хотел бы пожить жизнью миллионера, скажем, месяц.

– А потом вернуться в центр торговли подержанными автомобилями?