– Нет. – Говард был всегда полон сюрпризов. – А потом отдать концы, немножко попробовав жизни. В целом жить ведь особенно незачем, правда?

– Большое спасибо, – снова сказала я.

– Да, да, я живу ради тебя, и если уйду, то хочу, чтобы мы ушли вместе, плоть едина, как сказано в брачных обетах. Иногда, – мечтательно сказал он, – когда я на работе и жду клиентов, то думаю, как мы живем с тобой по-королевски, не заботясь о будущем. Знаешь, может ведь и не быть никакого будущего, о котором пришлось бы заботиться. В один нынешний день ни для кого не будет. В этом поганом мире.

– Это не мир поганый, – сказала я. – Это в нем люди поганые.

На полу у меня стояла коробка ирисок «Тоффс» за 1 шиллинг 7 пенсов, и я сунула одну в рот, раздув щеку. Тогда он почему-то – никогда я не понимала мужчин – улыбнулся, бросился на коврик, тиская меня, и целуя, и приговаривая:

– Ох, ты просто чудо.

А через какое-то время сказал:

– Это была просто мысль, вот и все. Наверно, вопрос настроения и самочувствия.

Я насупилась, не понимая, как это хоть с чем-нибудь связано, а потом говорю, глядя на позолоченные, очень дешево нами купленные часы на каминной полке:

– Сейчас начинается «Снова и снова». В любом случае, почти сейчас.

– Что? – переспросил он, поднявшись с пола.

– Ох, я забыла.

Говард впервые за долгое время был дома вечером в четверг, потому что обычно ездил навестить свою тетку в Тинмарше, которая теперь, после его женитьбы, жила одна и к тому же не очень-то хорошо себя чувствовала. Но сейчас она лежала в больнице в Росскорте, чересчур далеко для визитов.

– Ох, – сказала я, – это такая шоу-викторина, и один мальчишка будет отвечать на вопрос за тысячу фунтов. Про скачки.

– Как странно для мальчишки хоть что-нибудь знать про подобные вещи. Он прислуживает на конюшне?

– Нет, учится в средней современной школе, вроде меня. На мой взгляд, в наше время молодым ребятам надо хоть чем-нибудь забивать себе голову. Само собой разумеется, не слишком-то многому учат в школе, если можно о чем-то судить по моей.