Ни одного слова, имени ни одного с ь не начинается, начинаться не может, ь это не звук, только знак, и не более того, им заканчивается множество звучных слов; он, мягкий, целое племя повелительного наклонения глаголов произвел. То ли присутствуя, то ли отсутствуя, он слова до неузнаваемости меняет: дал и даль, кон и конь, быт и быть, мол и моль, цел и цель - что общего по смыслу между этими словами? Ничего, всякую общность смысла между ними ь исключает. Если же ь свил себе гнездышко в середине слова (родительница) - так это навсегда, это птичка не перелетная. А с каким задором ь участвует в немыслимых играх русского языка, то появляясь в словах, а то в них же исчезая? В слове конь он есть, а в слове конный его уже нет, в Илье - есть, в Илюше - нет; в слове день - есть и в слове деньской - тоже есть, а почему есть - неизвестно. В слове смерть - есть, в слове смертный - исчез. Тоже в словах жизнь и жизненный. Игры с ь Бахметьеву еще в детстве нравились, особенно на уроках арифметики, когда надо было складывать и вычитать, множить и делить, а он вместо того угадывал, почему пять, шесть, семь, восемь пишутс с мягким знаком, а один, два, три, четыре - без мягкого? Почему, кстати, три - оно везде, и в тринадцати, и в цифре триста, а вот четыре есть в четырнадцати, в сорока от четырех нет ничего, а в четырехстах четыре явилось снова? Бахметьев и умножал, и делил неплохо, учитель его хвалил, потому что не знал: арифметику-то ученик решил, но вопросы со знаком ь так и остались для него нерешенными. Еще представлялось в детстве Бахметьеву, будто ь дружит со странными близнецами, с буквами и и й, и вот втроем они забираются в избушку на курьих ножках и там смеются, а ъ к ним стучится: Пустите меня к себе! - Иди, иди отсюда, отвечают ему из той избушки, - тебя почти везде отменили, а там, где ты остался, ты соседние буквы портишь! - Вас-то я, честное слово, не испорчу! плачется ъ.