— Хольгер Йенсен! Да у него полон дом детей! И во что же он мог быть замешан? — воскликнула Карен.

— У него было свое собственное мнение по некоторым вопросам, — ответил Якоб. — Как видно, этого достаточно, чтобы угодить в тюрьму.

— Я всегда говорила, от политики лучше держаться подальше, — сказала Карен.

— Что ж они все-таки сделали? Что-нибудь незаконное? — спросил Вагн.

До этой минуты Вигго сидел, опустив голову, и глубокомысленно изучал рисунок на линолеуме, но тут он вдруг встрепенулся.

— Коммунисты сами виноваты, — заявил он. — Они не хотят сидеть тихо. Какая они демократическая партия?! Они сеют смуту по прямому приказу из Москвы. Я-то знаю.

— Я работал с Хольгером Йенсеном много лет, — сказал Якоб, — и никогда не видел, чтобы он причинил кому-нибудь вред или сеял смуту. Наоборот, он забывал о себе, когда надо было помочь другим. Он стал коммунистом после первой мировой войны, и никто не объявлял, что это незаконно, до нынешней ночи, когда полиция схватила его, потому что немцы напали на Советский Союз. Говорят, Хольгер Йенсен отказался впустить полицейских в дом, пока они не предъявят ему ордер на арест и обыск. Так полагается по конституции, а Хольгер знает законы. Но они избили его дубинками, а когда он упал замертво, выволокли из квартиры. А потом перерыли весь дом и унесли все книги, в которых говорится о рабочих, даже «Дитте, дитя человеческое». А на Красного Карла надели наручники, точно он убийца какой. А газеты и радио как воды в рот набрали, и родным никто ничего не сообщает.

— Что поделаешь — война, — заявил Вигго. — Во время войны иначе невозможно. Я всегда считал, что люди имеют право думать, что хотят, но уверен, что наше правительство поступило так ради общих интересов — ради интересов всей страны, ради интересов самих коммунистов. Я полностью доверяю Стаунингу и правительству.