Петр Кириллович почти бежал, стараясь держаться тени. Пот струйками стекал по его лицу, сердце билось часто и неровно. Он боялся, что Николай может увести куда-нибудь Свету. Ему очень нравилась девушка.

Кусты сирени уже высохли и даже были горячими. Когда листья хлестали Коньшина по лицу, он ощущал аромат смолы и майских жуков. Откуда на сирени смола?

А вот и "избушка на курьих ножках". "Избушка, избушка, повернись ко мне передом, а к лесу задом", - поколдовал Петр Кириллович, пробираясь по тропинке.

Избушка повернулась, и Коньшин постучал в окошко "для грязной посуды". Опять возник черный восточный глаз. Глядел он настороженно:

- Что надо, генацвале?

- Вы обещали шашлыки, - напомнил Коньшин и обмахнулся, вроде бы от жары, десяткой.

Глаз узнал Коньшина, подобрел, придвинулся ближе, и показался черный ус.

- Шашлыка нет. Бастурма будэш?

- Еще бы, - обрадовался Петр Кириллович и сунул в окошко десятку. Волосатые пальцы смяли новенькую купюру с хрустом, словно какой-то голодный зверь проглотил жертву.

- На! Кушай на здоровье!

В руках у Петра Кирилловича очутился горячий сверток.

- Вы от какого ресторана... - хотел было спросить Коньшин, но дверца уже захлопнулась и даже задвинулась на задвижку.

"Наверное, от нашего, - подумал Петр Кириллович, - поэтому там и есть только одни "вечерние котлеты".

Обжигаясь, Коньшин понес бастурму в ресторан. Из свертка исходил такой аромат, что гуляющие останавливались и смотрели Петру Кирилловичу вслед.

- Налево понес, - сказал кто-то ему вслед с осуждением.

Бежавший по своим собачьим делам пес остановился, принюхался и потрусил вслед за Коньшиным, слизывая с тротуара капавший из свертка сок.