-- В конце концов, это просто ужасно,-- с отвращением вскрикнула Мадлен.-- Такое только с нами могло случиться!

Я посмотрел на ее бледное, искаженное лицо. Мне стало ее жалко. Я подошел к ней и нежно сказал:

-- Если бы мы действительно любили друг друга, все это не имело бы значения.--Я умоляюще сложил руки.--Давай любить друг друга, Мадлен, прошу тебя. Я знаю, любовь победит все, она может изменить нашу жизнь. Ты понимаешь меня?

Я попытался ее поцеловать. Она высвободилась, взгляд ее был сух, губы твердо сжаты.

-- Я в этом уверен,--пробормотал я. Потом меня понесло.-- Вспомни. Когда-то каждый восход для нас знаменовал новую победу! Мы стояли у врат мира. Помнишь? Помнишь? Вселенная была -- и в то же время ее не было, или она становилась лишь прозрачной тканью, сквозь которую со всех сторон сиял ослепительный свет, славный свет, свет нескольких солнц. Свет проникал в нас нежным теплом. В мире, лишенном тяжести, мы чувствовали себя такими легкими, мы изумлялись своему существованию, мы радовались бытию. Это и есть любовь, это и есть молодость. Если бы мы захотели чего-то, захотели от всей души, нам все было бы подвластно, мы запели бы гимны радости!

--Не говори глупости,--ответила Мадлен.--Любовь не поможет нам избавиться от этого трупа. Ненависть, кстати, тоже. Здесь дело не в чувствах.

-- Я избавлю тебя от него,-- сказал я, безвольно опуская руки.

Я ушел в свой угол, забился в кресло. Замолчал. Мадлен, насупившись, принялась шить.

Я посмотрел на голову мертвеца, которая была всего в полуметре от стены напротив. Он успел еще больше состариться. Странно, мы ведь, несмотря ни на что, привыкли к нему; и вдруг я понял, что мне искренне жаль расставаться с ним. Если бы он лежал спокойно, мы бы еще долго держали его у нас, может быть, всегда.