— Мурман. Будешь пока здесь, на свежем воздухе гулять. Но я тебя предупреждаю по-хорошему: ежели вдруг я опять услышу, что тут во дворе… короче говоря — ты понял!.. Никого не обижать, никуда не загонять, ни Мульку, ни Прокопыча! Я уж не говорю о Ваське с Ряшкой! Будь умницей. Особенно сегодня. Ферштейн? Не позорь нас с бабушкой перед гостями.

Мурман изъявил немедленную готовность поклясться самой страшной клятвой, что он будет умницей и, при этом, самым смирным на свете животным, и вообще, и всегда… Но хозяин жесткою рукой уклонился от клятвы, облизывания и объятий, самовольно открепил с цепи Ряшкин ошейник, сунул осчастливленной собаке заранее припасенную губчатую косточку (Мурман не посмеет отнимать прямой подарок) и предпочел побыстрее войти в дом.

Ирина Федоровна ведьминым чутьем и бабушкиным сердцем угадала точно к сроку: не успел заварочный чайник на конфорке самовара окутаться кипяточным облаком из душничка, а уже распахнулась без стука дверь, и в горницу вошел здоровенный крутоплечий парень, темно-русые волосы коротко стрижены, а все равно видно, что жёсткие и без седины. Одет просто и вне претензий: похожие на галифе голубые джинсы с довольно низкой мотней, легкий свитер (куртку и обувь Лёха оставил в сенях), на ногах черные носки и тапочки «ни шагу назад». Обычный, казалось бы, человек, но в глазах у него мерцает безлунная ночь, и, в такт сердечному стуку, рвется из его груди сила… такая… что промерять ее своею силой — н-не хочется. Трое гостей ощутили сие одновременно и совершенно одинаково. С таким — только дружить, это однозначно.

Леха показал им ладонью, что вставать не надо, но гости не послушались и поочередно подошли к Лёхе, поздоровались за руку.

— Алексей.

— Борис Ив… гм… Борис.

— Андрей.

— Эдуард… Просто Эдик.

Даже не по вертикальным зрачкам сквозь линзы, а сходу, по ауре, Лёха угадал в Эдике, в самом молодом из гостей, оборотня, остальные двое — люди, колдуны, крепенькие такие, особенно старший из них, Борис.