Четверть одиннадцатого, спешить особо некуда, а чтобы уважить бабушку, лучше всего соблюсти необходимые приличия: попить чайку, потрепаться на отвлеченные темы, присмотреться друг к другу… Лёха видел этих троих впервые, Ирина Федоровна, похоже, откуда-то знает этого… Бориса Ивановича… и не одно столетие, небось…

— …Ай, Боренька, главное, чтобы угару не было, а на шишках, там, или на угольях, это и не важно для чайного вкуса. Наговор же на выход трубы поставлен, вместо вытяжки, он весь угар в себя и собирает. Лёшенька поставил. А температуру — да, держит… так, а что и не держать, на семи-то литрах?.. Раньше у меня ликтрический шестилитровый был, так, считай, не хуже сохранял…

У Ирины Федоровны тело длинное, сутулое и худое, и стремительное, несмотря на древний ведьмин возраст: вот она медку в настольную кадочку подлила, да за кренделями на кухню, да еще колбаски нарезать… да углей в трубу подбавить… Лёха решил про себя, что оставит бабушку на разговоре, не удалит из горницы, как полагалось бы древним обычаем… Обычаи потерпят, а бабушку он любит.

— …да, Федоровна, в точку сказала. Тут уж хоть глобальное потепление, хоть глобальное похолодание, а природа все по-своему вывернет, и не нам с нею тягаться. Гм… Вкусный был чаек… да еще после этакой здоровской баньки! Даже и про все дела хочется забыть… но никак. Потому и приехали к тебе, Алексей Петрович, как раньше к батьке твоему, Петру Силычу приезжали… Со всем уважением. Рассудить наши заботы ко всеобщему удовольствию.

— Рад вашему приезду, господа, а уважение — взаимное.

Голос у молодого человека — звонкий басок, то есть, изрядно погуще, чем у его родителя, Петра Силыча… Сам похлипче, а голос потяжелее…

— Весь сход желает тебе здравствия, воздержавшихся не было.